К началу полномасштабной российско‑украинской войны в стране уже сформировался один из самых развитых цифровых рынков в мире. Крупные технологические компании почти не пострадали напрямую от боевых действий и санкций, но заметная часть квалифицированных специалистов уволилась и уехала. Те, кто остался, наблюдают сразу несколько процессов: массовые блокировки сервисов — от социальных сетей до сайтов для онлайн‑игр, — отключения связи в приграничных регионах, а теперь ещё и тестирование «белых списков», блокировку популярных мессенджеров и массовое закрытие VPN‑сервисов, в том числе тех, на которые опирались российские разработчики.
Мы собрали откровенные рассказы пяти сотрудников IT- и телеком‑компаний из Москвы о том, как они переживают новые ограничения, как меняется их работа и повседневная жизнь — и какие технические решения они ищут, чтобы адаптироваться.
Текст содержит ненормативную лексику.
Имена всех героев изменены в целях безопасности.
«Чувствую, что одна в этом кошмаре»
Полина
проджект‑менеджер в крупной федеральной телеком‑компании
Внутренняя коммуникация у нас фактически строилась на одном заблокированном мессенджере. Формально полагалось общаться по рабочей почте, но это неудобно: нельзя понять, прочитано ли письмо, ответы приходят намного медленнее, бывают сложности с вложениями. Поэтому все давно общались в мессенджерах.
Когда начались серьёзные перебои и фактическая блокировка «телеги», мы в спешке попробовали перейти на другой софт. Формально у компании есть собственный корпоративный мессенджер и сервис для видеосвязи, но общего распоряжения вести коммуникацию только там так и не появилось. Более того, нам прямо сказали, что обмениваться через этот мессенджер ссылками на рабочие пространства и документы нельзя: он не обеспечивает должного уровня защиты и конфиденциальности данных. Это выглядит абсурдно: формально есть «корпоративное решение», но пользоваться им как защищённым инструментом нам же и запрещают.
Сам мессенджер тоже работает плохо. Сообщения часто приходят с заметной задержкой, функционал урезан — есть групповые чаты, но нет ничего похожего на полноценные каналы, не видно, просмотрено ли сообщение. Приложение лагает, на телефоне клавиатура порой перекрывает полчата, и последние сообщения просто не видны.
В итоге каждый выкручивается как может. Старшие по возрасту коллеги чаще сидят в Outlook, хотя для оперативной переписки это крайне неудобно. Большинство всё равно остаётся в заблокированном мессенджере. Я тоже продолжаю им пользоваться и вынуждена постоянно переключаться между разными VPN‑сервисами: корпоративный VPN не даёт стабильного доступа, поэтому, чтобы просто написать коллегам, приходится включать личный, с зарубежными серверами.
Никаких разговоров о том, чтобы помочь сотрудникам легально обходить блокировки, я не слышала. Напротив, ощущается тренд на полный отказ от «запрещённых» ресурсов. Коллеги реагируют иронично, будто это очередной «прикол». Возможно, внутри они переживают, но вовне транслируют скорее лёгкий цинизм. Меня такая атмосфера очень выматывает: иногда кажется, что я одна всерьёз воспринимаю происходящее и только я понимаю, насколько сильно «закрутили гайки».
Все эти ограничения усложняют жизнь не только в работе, но и в личном общении, в доступе к нужной информации. Появляется ощущение тяжёлой серой тучи, которая нависла над тобой, — и ты уже не можешь распрямиться. Да, пытаешься приспособиться, но страшно, что в какой‑то момент просто сломаешься и окончательно привыкнешь к этой новой реальности, хотя совсем не хочешь этого.
Про планы обязать сервисы блокировать пользователей с VPN и отслеживать их использование я знаю лишь по верхам: новости в последние месяцы читаю очень выборочно, морально тяжело постоянно погружаться в это. Есть ощущение, что приватность постепенно исчезает, а повлиять на это невозможно.
Моя единственная надежда — что где‑то существует «подпольная лига свободного интернета», которая разрабатывает новые инструменты обхода ограничений. Когда‑то и VPN‑сервисов в нашей жизни не было, а потом они появились и долгое время работали. Хочется верить, что для людей, не готовых мириться с тотальным контролем, появятся новые способы скрывать и шифровать трафик.
«Полностью запретить VPN — всё равно что вернуться к гужевому транспорту»
Валентин
технический директор московской IT‑компании
До пандемии интернет в России развивался очень быстро. Использовалось множество решений от зарубежных вендоров, сети активно модернизировались, росло покрытие и скорость, причём не только в столице, но и в регионах. Мобильные операторы дошли до безлимитных тарифов с очень низкой ценой — казалось, так будет всегда.
Сейчас картина другая. Мы видим деградацию сетей, стареющее оборудование, задержки с его заменой и обслуживанием. Стало гораздо сложнее развивать новые сети и расширять проводное покрытие. Дополнительно всё обострилось из‑за временных отключений мобильной связи по соображениям безопасности: когда сотовую сеть глушат, альтернативы в моменте просто нет. Люди массово потянулись подключать домашний проводной интернет, провайдеры перегружены заявками, сроки только растут. Лично я, к примеру, уже полгода не могу провести стабильный интернет на дачу. С технической точки зрения интернет в стране явно деградирует.
Ограничения прежде всего бьют по удалённой работе. Во время пандемии многие компании увидели выгоды дистанционного формата, в том числе финансовые. Отключения связи и блокировки снова толкают бизнес возвращать сотрудников в офис, арендовать дополнительные площади и подстраивать процессы обратно под «офлайн».
В нашей компании инфраструктура максимально автономна: мы не арендуем чужие серверы и не используем внешние облака. Это уменьшает риски, связанные с точечными блокировками популярных сервисов. Но разговоры о «полном запрете VPN» я считаю некорректной постановкой вопроса.
VPN — это не один конкретный сервис, а технология. Запретить её целиком — всё равно что отказываться от автомобилей и переходить на лошадей. Банковские системы, корпоративные сети, удалённый доступ к инфраструктуре — всё это завязано на VPN‑протоколы. Если механически заблокировать все такие протоколы, тут же встанут банкоматы, платёжные терминалы, цепочки расчётов. Жизнь просто остановится. Поэтому, на мой взгляд, максимально возможен лишь сценарий точечных блокировок отдельных сервисов и протоколов, но не тотальный запрет.
Для компаний, которые уже используют собственные решения и частные сети, это создаёт определённый запас прочности. Однако перспективы «белых списков» я воспринимаю двойственно. С точки зрения защиты критической инфраструктуры сама идея избирательного доступа — понятна и логична. Но механизм включения в такие списки должен быть прозрачным, единым и по возможности защищённым от коррупции. Сейчас там фигурирует ограниченный круг организаций, что неизбежно создаёт искажённую конкуренцию: одним доступ есть, другим — нет, хотя формально они работают в одной отрасли.
Если компания сумеет попасть в «белый список», её инфраструктура тоже будет доступна даже во время отключений, а через неё сотрудники смогут работать с нужными внешними ресурсами, в том числе зарубежными. При этом сами иностранные сервисы в такие списки, скорее всего, не включат. Значит, корпоративный выход за рубеж по VPN всё равно останется для нас жизненно важным.
В целом я отношусь к усилению ограничений прагматично: на каждое новое техническое препятствие можно найти технический же обходной путь. Когда мессенджер массово перестал открываться, мы внутри компании были к этому готовы и заранее нашли способ сохранить его работоспособность для сотрудников. В этом смысле дорогу действительно осилит идущий.
Часть ограничений, связанных с угрозой атак с применением беспилотников, я понимаю: без них риск был бы выше. Логичной выглядит и блокировка ресурсов, которые, по мнению властей, распространяют экстремистский или опасный контент. Но у блокировки крупных международных платформ и мессенджеров есть и оборотная сторона: вместе с неодобряемым содержанием исчезает и огромное количество полезной информации. Более продуктивным было бы не вычеркивать целые площадки, а конкурировать за внимание пользователей на этих же платформах, отстаивая собственную позицию.
Особое беспокойство вызывают методички, фактически предлагающие ограничивать доступ к сервисам на устройствах с активным VPN. В реальной жизни один и тот же VPN‑клиент часто используется и для обхода блокировок, и для защищённого корпоративного доступа. Технически отличить одно от другого в автоматическом режиме почти невозможно. Прежде чем «отрубать всё подряд», бизнесу нужно хотя бы чётко понимать, какие решения официально разрешены и поддерживаются регулятором.
«Жить стало неудобно, но уезжать из‑за рилсов странно»
Данил
фронтенд‑разработчик в крупной технологической компании
Новые ограничения для меня не стали сюрпризом. Во всём мире правительства стремятся к контролю над интернетом внутри своих границ: построение «суверенных сетей» давно не уникальная история. Китай прошёл этим путём раньше, теперь похожие тенденции проявляются и в России, и в других государствах. Я понимаю логику желающих держать цифровую среду под полным контролем, хотя, конечно, это раздражает пользователей.
Блокировки ломают привычный цифровой быт. Сервисы, к которым мы привыкли, либо не работают, либо сильно ограничены, а их местные аналоги пока далеки по функциональности и удобству. Если когда‑нибудь удастся создать качественные замены, жизнь, возможно, вернётся к какому‑то новому «нормальному». В стране очень много сильных программистов — вопрос в том, насколько у руководства есть желание инвестировать именно в удобство и открытость, а не только в контроль.
Рабочие процессы в нашей компании практически не пострадали. Мы заранее перешли на собственные коммуникационные инструменты, используем внутренний мессенджер с каналами, тредами и кастомными реакциями по аналогии со Slack. Для разработчиков это привычная среда, а судьба внешних мессенджеров на работе нас напрямую не затрагивает.
Для доступа к отдельным западным ИИ‑сервисам у нас настроены корпоративные прокси, но наиболее продвинутые инструменты на базе нейросетей служба безопасности предпочитает не использовать — из‑за опасений утечки кода и данных. Зато активно развиваются собственные модели, регулярно появляются новые внутренние «джипитишки», которые заметно облегчают работу программистам.
В быту ситуация другая: каждый двадцать минут включать и выключать VPN утомительно. Нет гражданства России, поэтому политическая подоплёка решений воспринимается мной скорее как фактор неудобства, а не как личная трагедия. Тем не менее стало сложнее поддерживать связь с близкими за границей: привычные каналы связи ограничены, приходится подбирать альтернативы, которые устраивают обе стороны и при этом стабильно работают.
У знакомых и родственников есть опасения из‑за слежки и контроля в новых отечественных мессенджерах. Я смотрю на это прагматично: в современном мире практически все крупные приложения так или иначе собирают данные о пользователях. Кроме того, у мигрантов нередко есть обязательные приложения госслужб, которые и так отслеживают геолокацию и перемещения. На этом фоне дополнительные риски от одного конкретного мессенджера уже не кажутся чем‑то особенным.
Жить в России действительно стало менее комфортно, но я не уверен, что именно интернет‑ограничения станут для меня причиной окончательно уехать. Во многом я использую сеть именно как рабочий инструмент, и критически важные для работы сервисы вряд ли будут трогать. Всё остальное — мемы, короткие видео, развлекательный контент. Покидать страну только потому, что тебе запретили смотреть рилсы, — сомнительное основание.
Сложно сказать, до какого уровня закрытости Сети моё терпение дойдёт до точки невозврата. Раньше казалось, что критическим моментом будет блокировка игровых сервисов, но со временем приоритеты изменились. Пока функционируют ключевые инфраструктурные сервисы — доставка, такси, банковские приложения, — смысла в резких решениях я для себя не вижу.
«Белые списки» как главный страх инженера
Кирилл
iOS‑разработчик в крупном российском банке
В банковском секторе курс на импортозамещение был взят ещё в 2022 году. Большинство сервисов мы перевели на внутренние корпоративные продукты или немногие оставшиеся доступные аналоги. От ушедших с рынка иностранных решений постепенно отказались, часть систем для сбора метрик и аналитики теперь полностью свои. Но есть области, где полное замещение невозможно — например, мобильные платформы Apple, под которые всё равно приходится подстраиваться.
Блокировки VPN напрямую нас пока почти не затронули: для рабочих подключений используются собственные протоколы. Ситуаций, когда сотрудники внезапно не могли выйти на рабочий VPN, не возникало. Куда более ощутимым фактором стали эксперименты с «белыми списками»: во время тестов в Москве многие неожиданно обнаружили, что стоит отъехать от дома — и привычные сервисы перестают открываться.
Официальная позиция банка — вести себя так, будто ничего не изменилось. Масштабных инструкций на случай сбоев связи или отключения внешних сервисов не появилось, массового сворачивания удалёнки тоже: теоретически это могли бы объяснить технической невозможностью работать из дома, но этого не делают.
От популярных мессенджеров компания отказалась ещё в 2022 году, переведя всю коммуникацию на корпоративный инструмент «в один день», хотя он объективно не был готов к такой нагрузке. С тех пор его дорабатывали, но по удобству и стабильности он до сих пор сильно уступает привычным решениям.
Часть коллег закупила дешёвые Android‑смартфоны специально под корпоративные приложения, опасаясь, что рабочий софт на личных гаджетах якобы «подслушивает». Я сам спокойно держу всё на основном айфоне и не вижу поводов для паники: без взлома устройство отследить и прослушать не так просто, а паранойя здесь порой опережает реальность.
Публично обсуждавшиеся методички, обязывающие компании выявлять VPN на устройствах пользователей, в реальности на iOS практически невыполнимы. Система сильно закрыта, разработчикам доступен лишь ограниченный набор возможностей. Отследить, какие именно приложения установлены и работают у человека, в нормальном режиме нельзя, а проверка IP‑адресов и списков заблокированных подсетей даёт слишком грубый результат.
Требование «отрубать» пользователю доступ к приложениям только из‑за активного VPN выглядит странно и с практической точки зрения. Масса людей уехала из России, но продолжает пользоваться российским банковским софтом из‑за рубежа, при этом VPN для них нередко единственный способ обеспечить стабильное соединение. Как автоматически отличить такого клиента от человека, физически находящегося в стране и просто включившего VPN? Технически это крайне сложно.
Многие коммерческие VPN‑сервисы, к тому же, предлагают так называемое раздельное туннелирование: пользователь выбирает, какие приложения идут через зашифрованный канал, а какие — напрямую. В таких условиях попытки бороться с VPN на уровне пользовательских приложений обречены быть дорогими и неэффективными. Уже сейчас видно, что системы фильтрации перегружены: периодически у кого‑то внезапно начинает открываться заблокированный видеохостинг или мессенджер без всякого VPN — это результат сбоев в инфраструктуре.
Гораздо более реалистичной и пугающей выглядит перспектива широкого внедрения «белых списков»: технически ограничить доступ только определённым ресурсам проще, чем постоянно расширять систему блокировок. Я надеюсь лишь на то, что многие сильные инженеры, которые могли бы построить действительно эффективную машину цензуры, уже уехали и сознательно не берутся за подобные проекты. Возможно, это и самообман, но хочется в это верить.
Сначала мне казалось, что надзорное ведомство не способно на масштабные и устойчивые блокировки, но появление «белых списков» показало, что техническую сторону они постепенно подтягивают. Осознание того, что в такой системе я элементарно не смогу скачать среду разработки, потому что нужных зарубежных сервисов там просто не будет, вызывает сильную апатию. Помимо основной работы, у меня есть личные проекты в сфере ИИ, для которых критически важен доступ к западным нейросетям. С ними я решаю задачи в десять–двадцать раз быстрее. Если их окончательно отрежут, это ударит и по мне, и по моим заказчикам — и тогда серьёзно встанет вопрос об отъезде.
Уже сейчас раздражает, что VPN вынужден работать круглосуточно и даже базовые мессенджеры нельзя использовать без постоянного переключения. Когда твоя профессия тесно связана с интернетом, каждое новое ограничение будто добавляет ещё одну палку в колёса: ты только успеваешь адаптироваться, как условия снова меняются — и не в лучшую сторону.
«Мы платим за то, чтобы за нами следили»
Олег
бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает удалённо из Москвы
Я очень болезненно переживаю происходящее с интернетом в России — и на уровне государства, и на уровне крупнейших технологических компаний. Общее направление одно: всё, что возможно, пытаются ограничить, заблокировать, поставить под контроль и наблюдение. Пугает не только сам вектор, но и то, что регуляторы становятся технически более подкованными, подавая дурной пример другим странам. Я не исключаю, что спустя время и условная Франция или любая другая демократия сможет пойти по похожему пути.
Жить в России и одновременно работать на иностранную компанию становится всё сложнее. Мой рабочий VPN построен на протоколе, который в стране заблокирован. Подключиться по нему напрямую нельзя, а запускаемый поверх ещё один VPN‑клиент из приложения тоже не заработает. Пришлось срочно покупать новый роутер, настраивать на нём VPN, а уже через него подключаться к рабочей инфраструктуре. Фактически работаю через двойной туннель. Если «белые списки» станут повсеместной нормой, такой сценарий просто перестанет быть возможным — и тогда единственным выходом, вероятнее всего, будет переезд.
К российским технологическим гигантам у меня двойственное отношение. С инженерной точки зрения у многих из них впечатляющие достижения и сложные интересные задачи. Но всё это перечёркивается тем, как быстро и полностью они встроились в государственную повестку. В своё время айтишное сообщество воспринимало большую часть государственных инициатив о регулировании интернета как повод для шуток — из‑за их непонимания технической реальности. Теперь же крупные провайдеры, платформы и госструктуры сливаются в единую систему, где все ключевые рубильники сосредоточены в руках ограниченного круга людей.
На этом фоне я для себя исключил работу в крупном российском бигтехе и банковском секторе: не хочу становиться частью экосистемы, где свобода пользователя перестаёт быть ценностью. Гораздо тяжелее было наблюдать за тем, как успешные международные компании с российскими корнями полностью разрывают связи со страной. Они долго были предметом гордости для рынка, а теперь просто ушли — это грустно, хотя и ожидаемо.
Ресурсы и полномочия надзорных органов откровенно пугают. За последние годы они получили возможность заставлять провайдеров устанавливать у себя дорогостоящее оборудование для слежения и фильтрации, а расходы перекладываются на пользователей — через подорожание тарифов и ухудшение качества связи. Фактически мы своими деньгами оплачиваем создание инфраструктуры, которая потом используется для ограничения наших же прав.
Сейчас появляется ещё и техническая возможность в любой момент по нажатию одной кнопки перевести страну в режим «белых списков». Пока что остаются хакерские и полулегальные способы обхода, но нет ничего такого, что нельзя было бы со временем тоже заблокировать. Дополнительную тревогу вызывает готовность части крупных игроков телеком‑рынка предлагать регуляторам ещё более жёсткие схемы, вроде отдельной тарификации международного трафика.
На индивидуальном уровне мой совет прост: по возможности поднимать собственный VPN на арендуемом сервере. Это не так сложно и относительно недорого, а есть протоколы, которые отслеживаются и блокируются заметно хуже массовых решений. Одного такого сервера вполне хватает сразу на большое число людей. Важно не только обезопасить себя, но и помогать окружающим сохранять доступ к свободному интернету. Стратегия регуляторов строится на том, чтобы для большинства граждан обход цензуры стал недоступным или слишком сложным.
Часть людей уже ушла в альтернативные мессенджеры и радуется, что «нашла выход», но по сути задача властей — не перекрыть кислород всем до единого, а оттянуть туда максимально возможную долю аудитории. Свободный обмен информацией силён только тогда, когда доступ к нему есть у большинства, а не у технически подкованного меньшинства. Если у основной массы пользователей путь к независимым источникам информации закрыт, стратегически битва за свободный интернет уже во многом проиграна.
